Skip to content

День Ботева

Июнь 2, 2011

Для каждого болгарина День Ботева — день всех павших за освобождение Болгарии от османских поработителей — дата особо чтимая. Легендарный поэт Христо Ботев (6 января 1849 – 2 июня 1876),— национальный герой Болгарии. Его стихи знакомы каждому болгарину.

В мае 1876 года Христо Ботев во главе небольшого отряда повстанцев прибыл по Дунаю на корабле «Радецкий» (в район Козлодуя), помочь восставшим в Болгарии. К тому времени, однако, Апрельское восстание болгар за национальное освобождение было уже жестоко подавлено турками.

Не встретив нужной поддержки, отряд Ботева предпринял поход к горе Стара планина, где под вершиной Околчица был разбит турецкой армией. Сам Ботев пал смертью героев, но его могила и по сей день не найдена.

В канун 2 июня на площади перед Народным собранием в Софии проводят торжественную зарю, а 2 июня ровно в 12.00 вой сирен и гудков по всей стране прерывает на 3 минуты движение и работу людей.

Реклама
3 комментария leave one →
  1. Июнь 3, 2011 5:09 дп

    Ты, дед, дуди на свирели,

    а я буду петь за тобою

    юнацкие песни, гайдуцкие,

    о воеводах старых —

    о страшном гайдуке Чавдаре,

    Чавдаре, воине старом,

    о сыне Петка Страшника.

    Пусть слущают парни и девки

    на сходах, на посиделках,

    юнаки на горных просторах,

    мужчины в кормах прохладных —

    каких молодцов вскормила,

    рожала, да и рожает

    юнацкая мать-болгарка;

    каких младенцев рожала,

    вскормила, да кормит и ныне

    земля — красавица наша!

    Ах, дед, надоело до скуки

    любовные песни мне слушать,

    да петь самому о горе,

    о горе, дед, о бедняцком,

    и о своих кручинах,

    кручинах черных и едких.

    Хотя мне и тяжко нынче,

    но ты, дед, дуди, не бойся —

    ведь храброе у меня сердце

    и голос загорский, медный.

    Коль здесь никто не услышит,

    так песня моя помрачится

    по лесу и по оврагам.

    Леса мою песню примут,

    ее повторят овраги,

    тогда и печаль моя минет,

    отхлынет она от сердца!

    Кто хочет, тот пусть томится

    Я с ними томиться не стану:

    юнак страданий не терпит.

    Ведь я говорил, и скажу я,

    счастливый тот, кто умеет

    за честь и за волю биться,

    с добрым по доброму ладить,

    а злому ножом ответить, —

    об этом я петь буду песню!

    Кто не слышал, кто не знает

    о воеводе Чавдаре?

    Чорбаджия ли кровопийца,

    иль турецкие сердары,

    и в горах пастух овечий,

    и любой бедняк несчастный —

    кто не слышал о Чавдаре

    и его дружине храброй?

    Он, Чавдар, дружину эту

    двадцать лет водил по свету,

    и страшна была дружина

    всем изменникам и туркам.

    А страдальцы укрывались

    под крылом у воеводы…

    Льется песня о Чавдаре —

    напевают эту песню

    на Странджа-горе дубравы,

    на Ирин-Пирине травы,

    через медные свирели

    льется песня о Чавдаре

    с Белграда и до Царьграда,

    от Эгеи к Черноморью,

    и к Дунаю песня мчится,

    и в Румелиина поле

    не ее ль играют жницы?…

    Один был Чавдар воевода,

    один у отца и мамы,

    один у верной дружины.

    Малым мальчиком мать оставил,

    ушел от отца, несмышленыш…

    Без сестер Чавдар, без брата,

    никакой родни у Чавдара.

    Лишь дядя — злой изъедуга…

    Двенадцатилетнего хлопца

    отдала его мать в пастушата

    к чужим хлебам приучаться,

    стоять при чужиш воротах.

    Но устоял Чавдар там

    полдня всего, до обеда.

    А что он оттуда вынес?

    Для мама большой подарок —

    тяжелое, едкое слово:

    «Зачем, мать, меня продала ты

    в чужое село батрачить,

    пасти овец шелудивых,

    чтоб потешались все бы

    и мне в глаза говорили:

    иметь отца-воеводу,

    вожака многолюдной дружины, —

    три края он держит в страхе,

    над Стара-Планиной владычит, —

    и вот сидеть возле дяди,

    грабителя-мироеда,

    его ублюдков чтоб нянчить

    и вечно ругань слушать,

    что тоже я стал вроде волка,

    а человеком не стать мне,

    и буду я гнить в темнице,

    и на кол в Кара-баире

    посадят меня напоследок!

    Он злой человек, мой дядя!

    Он злой, — говорю тебе, мама.

    Сидеть у него не хочу я,

    чтоб нянчить его ублюдка,

    стеречь его коз шелудивых —

    пусть псы их сожрут, да сороки!

    К отцу я хочу, к дружине,

    к отцу на Стара-Планину.

    Пускай он меня научит,

    какому захочет делу!»

    Заметалась мать, затормилась,

    упал ей на сердце камен.

    Мать смотрит в глаза Чавдару,

    в большие черные очи.

    кудри Чавдару гладит,

    рыдает, бедная, палчет.

    И сам ту Чавдар испугался.

    Тут сам со слезами в глазах он

    спросил у нее поспешно:

    «Скажи мне, мама, что плачеш?

    Неужто отца схватили,

    схватили его и убили,

    и ты, мать, сироткой осталась,

    сироткой голодной, холодной?»

    Мать обняла Чавдара

    и, в черные очи целуя,

    вздохнула, проговорила:

    «Чавдар! О тебе я плачу,

    ребеночек ты мой милый,

    ты, писаных мой красавчик,

    единственный ты мой мальчик,

    сыночек мой и любимчик!

    Худые ведешь ты речи!

    Мне горькое будет горе,

    коль в горы уйдешь к отцу ты

    и сделаешься гайдуком!

    Отец приходил прошлой ночью,

    он сам про тебя справлялся,

    меня осуждал он очень,

    бранился, что я послала

    тебя не к нему, а к дяде,

    скучал, что не с ним ты, ребенок,

    красивый мой юначонок!

    Далеко тебя отошлет он,

    чтоб ты обучался по книгам,

    а может быть, прямо в гайдуки

    блуждать по горным высотам.

    Давал он мне триста наказов,

    чтоб я привела в воскресеные

    тебя на собрание гайдуков.

    Пойдешь ты, Чавдар, мой сыночек,

    единственно мое чадо,

    отправишься к нему завтра.

    Но клятвой тебя заклинаю,

    что, если мила тебе мама,

    проси у отца, сыночек,

    чтоб вел он тебя не в дружину,

    а послал далеко, далеко,

    чтоб ты обучался по книгам

    да письма писал бы маме

    с работы, с дальней сторонки!»

    Прыгнул тут Чавдар от счастья,

    что к отцу пойдет он в горы

    и увидит в полном сборе

    весь совет гайдуком грозных…

    Ну, а мать, в тоске, в кручине,

    сына милаго ласкала

    и рыдала… и рыдала!

    • Июнь 3, 2011 8:17 дп

      Хайдути

      Баща и син

      Я надуй, дядо, кавала,

      след теб да викна — запея

      песни юнашки, хайдушки,

      песни за вехти войводи —

      за Чавдар страшен хайдутин,

      за Чавдар вехта войвода —

      синът на Петка Страшника!

      Да чуят моми и момци

      по сборове и по седенки;

      юнаци по планините,

      и мъже в хладни механи:

      какви е деца раждала,

      раждала, ражда и сега

      българска майка юнашка;

      какви е момци хранила,

      хранила, храни и днеска

      нашата земя хубава!

      Ах, че мен, дядо, додея

      любовни песни да слушам,

      а сам за тегло да пея,

      за тегло, дядо, сюрмашко,

      и за свойте си кахъри,

      кахъри, черни ядове!

      Тъжно ми й, дядо, жално ми й,

      ала засвири — не бой се, —

      аз нося сърце юнашко,

      глас имам меден загорски,

      та‘ко ме никой не чуе,

      песента ще се пронесе

      по гори и по долища —

      горите ще я поемат,

      долища ще я повторят,

      и тъгата ми ще мине,

      тъгата, дядо, от сърце!

      Пък който иска, та тегли —

      тежко му нима ще кажа?

      Юнакът тегло не търпи —

      ала съм думал и думам:

      Блазе му, който умее

      за чест и воля да мъсти —

      доброму добро да прави,

      лошия с ножа по глава, —

      пък ще си викна песента!

      I

      Кой не знай Чавдар войвода,

      кой не е слушал за него?

      Чорбаджия ли изедник,

      или турските сердари?

      Овчар ли по планината,

      или пък клети сюрмаси!

      Водил бе Чавдар дружина

      тъкмо до двайсет години

      и страшен беше хайдутин

      за чорбаджии и турци;

      ала за клети сюрмаси

      крило бе Чавдар войвода!

      Затуй му пее песента

      на Странджа баир гората,

      на Ирин-Пирин тревата;

      меден им кавал приглаша

      от Цариграда до Сръбско

      и с ясен ми глас жътварка

      от Бяло море до Дунав —

      по румелийски полета…

      Един бе Чавдар войвода —

      един на баща и майка,

      един на вярна дружина;

      мъничък майка остави,

      глупав от татка отдели,

      без сестра, Чавдар, без братец,

      ни нийде някой роднина —

      един сал вуйка изедник

      и деветмина дружина!…

      Хлапак дванайсетгодишен,

      овчар го даде майка му,

      по чужди врата да ходи,

      на чужд хляб да се научи;

      но стоя Чавдар, що стоя —

      стоял ми й от ден до пладня!

      И какво да ми спечели?

      Голям армаган на майка —

      тез тежки думи отровни:

      «Що ме си, майко, продала

      на чуждо село аргатин:

      овци и кози да паса,

      да ми се смеят хората

      и да ми думат в очите:

      да имам баща войвода

      над толкозмина дружина,

      три кази да е наплашил,

      да владей Стара планина,

      а аз при вуйча да седя —

      при тоз сюрмашки изедник!

      копилето му да бавя;

      час по час да ме нахоква,

      че съм се и аз увълчил,

      че човек няма да стана,

      а ще да гния в тъмница,

      и ще ми капнат месата

      на Кара баир на кола!…

      Проклет бил човек вуйка ми!

      Проклет е, майко — казвам ти,

      не ща при него да седя,

      копилето му да бавя

      и крастите да му завръщам.

      Яли ги свраки и псета!

      При татка искам да ида,

      при татка в Стара планина;

      татко ми да ме научи

      на к’ъвто иска занаят.»

      Зави се майка, замая —

      камък и падна на сърце;

      гледа си в очи Чавдара,

      във очи черни, големи,

      глади му глава къдрава

      и ръда клета, та плаче.

      Чавдар я плахо изгледа,

      и с сълзи и той на очи,

      майка си бърже попита:

      «Кажи ми, мале, що плачеш?

      Да не са татка хванали,

      хванали или убили,

      та ти си, мале, остала

      сирота, гладна и жъдна?»…

      Прегърна майка Чавдара,

      в очи го черни целуна,

      въздъхна, та му продума:

      «За тебе плача, Чавдаре,

      за тебе, дете хубаво,

      писано още шарено:

      ти ми си, синко, едничък,

      едничък още мъничък,

      а лоши думи хортуваш; —

      как ще те майка прежали,

      да идеш, синко, с татка си,

      хайдутин като ще станеш!

      Татко ти й снощи доходял,

      за тебе, синко, да пита —

      много ме й съдил и хокал,

      що съм те, синко, пратила

      при вуйча ти, а не при него —

      да види и той, че има

      хубаво дете юначе;

      далеч ли да го проводи,

      на книга да се изучи,

      или хайдутин направи,

      по планината да ходи.

      Триста й заръци заръчал,

      в неделя да те проводя

      на хайдушкото сборище…

      Ще идеш, синко Чавдаре,

      едничко чедо на майка!

      Ще идеш утре при него;

      ала те клетва заклинам,

      ако ти й мила майка ти,

      да плачеш, синко, да искаш,

      с дружина да те не води,

      а да те далеч проводи,

      на книга да се изучиш —

      майци си писма да пишеш,

      кога на гурбет отидеш…»

      Рипна ми Чавдар от радост,

      че при татка си ще иде,

      страшни хайдути да види

      на хайдушкото сборище;

      а майка ядна, жалостна,

      дете си мило прегърна

      и… пак заръда, заплака!…

  2. Октябрь 16, 2011 6:41 пп

    Очень трогательно, как много общего и понятного нам ! Ну как нас можно разделить и поссорить?

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: